Едва я вышла из дома, погасли фонари. С раннего детства я была (и остаюсь) уверена в том, что застать момент, когда гаснут фонари, — значит, стать свидетелем чего-то важного. Не имеет значения, во сколько это происходит — действительно ранним июньским утром или посреди первого урока в школе в декабре. Во время каникул или болезней я ставила себе будильник, чтобы проснуться, увидеть и снова лечь спать. Никогда не задумывалась толком о том, что именно происходит, но, пожалуй, можно сказать так: если я вижу, как гаснут утром фонари, я знаю, что этот день есть на самом деле, весь, целиком, по-настоящему.
Вот я и шла тогда через город — серо-серебристый. Его настоящие цвета проступали все ярче, словно со стен домов и листвы деревьев испарялась ночная темнота — не мгновенно, а так, как испаряется влага. Сначала обретали яркость белые карнизы, наличники и прочая лепнина, потом — наименее выцветшие краски, и только уже тогда, когда в серый свет стали понемногу доливать желтого и розового, — темные и тусклые стены давно не крашенных фасадов.
Наблюдая за изменениями цвета и света, я почти забыла о том, что иду к Элли обсуждать случившуюся со мной крупную неприятность (крах? катастрофу?). Ну и хорошо, подумала я тогда, подходя к ее дому и глядя на золотистые мазки света на старой кирпичной кладке. Просто поговорим, в том числе — и обо мне. В таком почти что бодром настроении я позвонила в дверь.
Элли открыла, подняла брови и молча пошла к себе в кабинет. Я — за ней.
Ее кабинет находился в полуподвале и был, по сути, отдельным жилищем — вроде квартиры-студии. Мебель, стены, плотные занавески — все было матовым и серо-черным, с небольшими вкраплениями молочно-белого, простых форм, без украшений и орнаментов. Элли говорила, что ее комната не должна ей диктовать условия, а ваши все украшательства и пестрота, мол, лишают ум и настроение гибкости и свободы. Ее семья — муж и сын — считали это помещение мрачным, называли ислючительно склепом и заходить туда не любили (чего она, в том числе, конечно же, и добивалась). Мне же там всегда нравилось: казалось, что это пространство можно наполнить чем угодно. Да почему же казалось? Мы и наполняли. Чем было — тем и наполняли.
Еще одной особенностью этого полуподвала была звукоизоляция. Она, конечно, была сделана для того, чтобы можно было заниматься в любое время суток и не свести с ума домочадцев (а заодно и соседей со второго этажа). Но, разумеется, логичным побочным эффектом оказалась тишина — в старом центре большого города. Эта тишина была тоже какой-то матовой, внешние звуки есть — но где-то очень далеко. Так что мне здесь и правда нравилось, глаза и уши отдыхали. После бессонной ночи — самое оно.
Элли предпочитала вставать в такую чертову рань потому, что, как она говорила, если успеть в начале дня, пока весь мир еще спит, сделать что-то полезное — дальше до вечера можно не беспокоиться и не переживать о тщете всего сущего. Ну и вообще, прекрасно же: ты уже есть, а всех остальных — еще нет. Мы, ее коллеги, были преимущественно совами, поэтому время от времени приходили к ней вот так в конце ночи, проведенной в душевных метаниях или драматических выяснениях отношений. Но — старались не злоупотреблять. Потому что полезное для Элли — это занятия музыкой или забивание головы всевозможными энциклопедическими знаниями. Утешение друзей — это важное, но необязательно полезное. А однажды она призналась, что ей на самом деле нравятся эти внезапные визиты — если не очень часто. Потому что они похожи на разговор "в нигде и никогда".
Эх, подумала я, сидя на мягком темно-сером диване перед черным журнальным столиком. Эх, нет, не получится у меня быть приятным гостем. Потому что, твою же мать, меня вчера (или сегодня?) ни с того ни с сего официально удалили из привычной жизни.
— Ты знаешь, что меня уволили?
Элли помотала головой.
— У тебя есть идеи, почему?
Элли стала заваривать чай. Мне не очень понравилось ее выражение лица — какое-то напряженно-никакое — и то, что она это лицо от меня как будто прятала. Но я решила списать это на недовольство от внезапного вторжения (такое случалось, но проходило обычно быстро, стоило увлечься разговором).
— Нет, я еще не писала и не звонила Рону, — продолжила я. — Потому что не смогу с ним вежливо говорить, потому что или он свинья, или я на самом деле полное дерьмо!
— Знаешь же, что не дерьмо, так что этот вариант отбросим, — сказала Элли, впервые с момента встречи подняв на меня глаза.
— Но я понятия не имею, в чем дело! Да, конечно, надо спросить. Но, впрочем, зачем? Это уже ничего не изменит! И я не захочу возвращаться после этого всего! Я вообще уже ничего не захочу...
Элли налила нам чай. Я потянулась за своей чашкой, чтобы взять ее и поставить перед собой на стол со злым стуком, но она, конечно же, оказалась горячей, я обожгла костяшку среднего пальца и неловко плюхнула чашку на стол. Очень глупо получилось. Хорошо хоть не облилась кипятком и стол не залила.
Я довольно долго говорила — в общем-то, ходя по кругу, потому что ничего по существу кроме этого письма об одностороннем расторжении контракта, у меня не было. Зато было много эмоций, чем дальше — чем больше. Поэтому я не сразу заметила, что Элли вдруг стала нервничать, посматривать на большие настенные часы с простыми черными цифрами на светло-сером фоне, коситься на телефон и слушать меня явно невнимательно.
"Чего это она?" — подумала я. Ладно бы в начале еще была недовольна моим появлением и возмущалась, но сейчас-то чего? Давно же уже разговариваем, а для каких-то дел во внешнем мире еще рановато.
Тем не менее, именно это и происходило: сначала Элли не проявила никакого возмущения, а теперь, пару часов спустя, вдруг занервничала и стала постепенно раздражаться.
Я вдруг поняла, что у меня нет сил разбираться в чем дело еще и тут — и я оборвала себя на полуслове, сказала, что, мол, да ну его нахрен, я спать уже хочу, пойду домой. То есть уже поеду, конечно. Элли облегченно вздохнула и выпроводила меня за дверь.
В трамвае я действительно чуть не заснула, поэтому, придя домой, сразу завалилась спать. Засыпая, я не столько думала, сколько ощущала, что что-то не так (причем не только перемены настрояния Элли), но что именно — не могла уловить. Не поняв ничего, я все-таки уснула, засунув вместе с левой рукой под подушку это тревожащее ощущение.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
